Оксана Очкурова: «Общественный сектор, особенно когда речь идет о Луганщине, очень остро ощущает влияние политических решений»

Более чем десятилетний опыт общественной деятельницы, дважды переселенки из Луганской области, руководительницы общественной организации «Центр спільного розвитку «Дієва громада» Оксаны Очкуровой заставил ее сделать вывод: деятельность общественного сектора и политика в нашей стране существуют как бы параллельно, и в лучшем случае политика просто не мешает общественному сектору. Оксана принципиально перестала ходить на политические и другие мероприятия, куда ее приглашали рассказать о проблемах и потребностях ВПЛ — хотя после 2014 года регулярно делала это. И если в 2020 году она баллотировалась в Старобельский городской совет — а тогда это происходило только по партийным спискам, — то теперь решила, что этот опыт был для нее первым и последним — по крайней мере, до Победы.

Позиция Оксаны Очкуровой в этом вопросе отличается от точки зрения многих других представителей гражданского общества. Например, от позиции активистки из Луганской области Елены Нижельской, о наработках которой «ОстроВ» писал в статье «За словом «релоцированный» ничего не стоит»: как (не)принятые политические решения влияют на громады без территорий».

О своем видении сосуществования в Украине политических и общественных процессов Очкурова рассказала в интервью «ОстроВу».

- Для начала — как бы вы хотели, чтобы мы представили вас читателям?

- Меня можно назвать общественной деятельницей, менеджером в сфере культуры. А вообще-то я — профессиональная работница культуры. Говорю «работница» — и вспоминаю родной город Кадиевку (Стаханов) и Пашу Ангелину — первую женщину-трактористку, которая организовала первую женскую тракторную бригаду. Кстати, моя бабушка некоторое время была трактористкой, а мне по наследству достались ее трудолюбие и любовь к родной земле.

Что касается аббревиатуры ВПЛ — я ее не люблю, потому что она сводит человека к статусу. Но и не отрицаю — ведь таковы реалии жизни. Поэтому точнее всего будет сказать так: я общественная активистка и человек из сферы культуры, который безгранично любит Луганщину.

- Я знаю, что после 2014 года, переехав из Кадиевки в Старобельск, вы регулярно посещали различные форумы и другие мероприятия, где пытались донести свою позицию до властей и политиков, рассказывая о проблемах переселенцев. Помню, как вы говорили: «Переселенцы для принимающих громад — это не бремя, а ресурс». Теперь, кстати, эта фраза звучит, как говорится, чуть ли не из каждого утюга. Но в последнее время вы начали отказываться от приглашений на такие мероприятия. Объясните, почему вы перестали видеть в этом смысл?

- Начну с того, что наша организация — ОО «ЦСР «Дієва громада» — возникла в 2015 году по инициативе женщин-переселенок, и тема защиты прав ВПЛ — это наша основа. С самого начала мы прошли огромный марафон разнообразных форумов, круглых столов, фокус-групп и обсуждений — сначала после 2014 года, а затем — уже в новом масштабе — после 2022-го.

Годами мы повторяли одни и те же вещи.

Что ВПЛ — это не бремя или социальный балласт для принимающей громады, а мощный человеческий, интеллектуальный и экономический ресурс.

Что переселенцы способны самостоятельно удовлетворять множество базовых потребностей и адаптироваться, но есть фундаментальные вызовы, которые человеку или даже местной общественной организации не под силу решить в одиночку.

Главная из таких проблем — отсутствие реальных, действенных и масштабных государственных жилищных программ. Гражданский сектор, доноры или волонтеры могут подставить плечо, но они не заменят государственную жилищную политику.

Мы не только называли проблемы — мы снова и снова предлагали готовые инструменты, алгоритмы и решения. Наша организация постоянно восполняла эти пробелы на своем уровне, потому что мы изнутри знаем эту боль.

Но в какой-то момент я просто перестала ездить на такие мероприятия и видеть в этом смысл. Почему? Потому что после 2022 года половина страны стала ВПЛ, и цикл запустился по новому кругу. Появилась новая группа экспертов и активистов, которые теперь снова говорят о том, что переселенцы — это ресурс. Это правильные слова, мы сами говорили их годами. Но за этой бесконечной риторикой и имитацией бурной деятельности на круглых столах глобальные вопросы как не были решены, так и остались.

Ситуация с жильем для ВПЛ за годы полномасштабной войны стала еще более острой. Статистика показывает масштабы катастрофы: миллионы людей потеряли свое жилье еще в 2014–2015 годах, а затем вновь в 2022 году, и продолжают терять его. Существующие программы, такие как «еВідновлення», для переселенцев первой волны вообще зашли в тупик. Как человек из Луганской области может доказать факт разрушения или захвата своего жилья, если территория до сих пор находится под оккупацией, а доступа туда нет? Государственный механизм компенсаций построен так, что люди просто выброшены за его борт из-за бюрократических препятствий, которые невозможно преодолеть технически. А льготная ипотека («еОселя») для подавляющего большинства ВПЛ недоступна из-за высокого первоначального взноса, отсутствия стабильных высоких доходов или невозможности найти работу на новом месте. В результате люди годами живут в тесноте, арендуют жилье за баснословные деньги или ютятся в местах компактного проживания (МКП).

При этом я прекрасно понимаю реальность: идет полномасштабная война, и сейчас все возможные финансовые ресурсы государства в первую очередь должны направляться на армию, на защиту страны. Без армии не будет ни жилья, ни громад. Но здесь есть и другая сторона медали: если мы сейчас, на 12-м году войны, не начнем выстраивать действенные, реалистичные механизмы компенсации и поддержки, то люди, которые потеряли все еще в 2014-м и живут без собственных домов уже более десятилетия, вряд ли смогут когда-нибудь их получить. Мы теряем целое поколение украинцев, которые просто не выдержат этого марафона бездомности.

Поэтому я устала ходить на мероприятия, где сам процесс превратился в самоцель: нас приглашают, чтобы «поставить галочку», спросить о проблемах, выслушать наши ответы — и оставить все как есть. Мне неинтересно участвовать в имитации решения проблем, когда нужны не очередные презентации, а политическая воля и масштабные государственные решения. Которых, к сожалению, нет.

- До полномасштабного российского вторжения в 2020 году вы баллотировались в Старобельский городской совет. А если бы сейчас проходили местные выборы, баллотировались бы вы в горсовет или районный совет, в громаду, где вы сейчас живете?

- Почему я баллотировалась в Старобельский городской совет перед началом полномасштабной войны? Ответ прост: из-за стремления к представительству и справедливости. Я верила, что женщины должны быть за столом принятия решений и что мы сможем воплотить декларативные программы в жизнь, обеспечив их реальными бюджетами.

Ведь что представляла собой типичная местная программа интеграции ВПЛ в регионах в то время? Это был формальный листок, где в графе «Мероприятия» стояло: бесплатные ксерокопии для ВПЛ в библиотеке, выдача гуманитарной помощи при наличии, и какие-то формальные мероприятия «по согласованию». А на реализацию стратегии в бюджете было заложено ноль гривен. Я пошла в политику, чтобы изменить этот подход — от галочек к реальной работе.

А вот что касается сегодняшнего дня — нет, на данный момент я бы не баллотировалась ни в Свалявский горсовет, где я сейчас живу, ни в Мукачевский районный совет. Почему? Потому что я живу здесь и сейчас, сосредоточена на конкретной практической работе нашей организации, а большие политические и жизненные планы откладываю на период после Победы. Тогда и будем решать, где и как восстанавливать родной регион.

- «ОстроВ» в интервью с вашей коллегой и землячкой Еленой Нижельской уже акцентировал внимание читателя на том, что в период военного времени политический процесс как бы приостановлен. Но у нас Верховная Рада в большинстве своем состоит из представителей политических партий — и, соответственно, они принимают политические решения. Насколько вы ощущаете сейчас влияние политических процессов, политических решений на деятельность гражданского общества, особенно в контексте Луганской области?

- Формально в военное время политический процесс якобы приостановлен, но на самом деле Верховная Рада, сформированная из представителей партий, ежедневно принимает ключевые политические решения. И мы на уровне гражданского общества, особенно когда речь идет о Луганской области, очень остро ощущаем это влияние.

Этот страх и это ощущение игнорирования – не ново. В 2014 году, после Революции Достоинства и оккупации Крыма, я некоторое время оставалась в Кадиевке. Тогда я очень остро ощущала полное отсутствие коммуникации и внимания со стороны представителей государства к восточным областям, которые вместе с Крымом первыми приняли на себя удар гибридной оккупации. Тогда власть просто молчала, нас вычеркнули из общеукраинского публичного диалога.

И сегодня возможен повтор этого сценария — когда нашу область вновь выносят за рамки крупных процессов. Логика вроде бы проста: луганчане за эти годы уже как-то сами интегрировались, рассеялись по разным городам и странам, адаптировались, так что проблем, казалось бы, нет.

На мой взгляд, особенно сложная ситуация сложилась с перемещенными государственными администрациями и военными администрациями населенных пунктов. Это уникальный и болезненный вызов: институции существуют, но у них физически нет территорий, а главное — люди разбросаны по всей Украине и по всему миру. Политические решения сейчас принимаются так, будто Луганская область — это пустой звук на карте. Луганская область на карте страны вроде бы есть, а в реальных государственных политиках и программах поддержки ее голос становится все тише, и это уничтожает саму перспективу возвращения людей после Победы.

- Ваш проект «Локальні голоси Луганщини в загальнонаціональному діалозі», о котором периодически пишет «ОстроВ», по моему мнению и по мнению людей, с которыми я говорила, показывает, что государство в определенной степени игнорирует культурные процессы в Луганской области, сохранение нашей идентичности и памяти. Получается, что только гражданский сектор сейчас «продвигает» темы, которые напоминают миру о Луганской области. Так ли это, по вашему мнению?

- Я бы не сказала, что государство здесь полностью самоустранилось. Думаю, что и государственные органы власти, и общественность — каждый в меру своих возможностей и мировоззрения — пытаются продвигать тему сохранения локальной идентичности Луганщины.

Недавно Луганская ОГА и руководители громад области подписали «Манифест о сохранении локальной идентичности Луганщины». Это совместный документ, свидетельствующий о понимании проблемы на уровне администраций. Или возьмите инициативу Молодежного совета при Луганской ОГА — проект «Послы Луганщины», который объединяет молодежь и не только молодежь вокруг продвижения нашего региона.

Общественные организации выполняют свою неизменную роль движущей силы, глубоко изучая тему, документируя устные истории, создавая выставки и архивы. В то же время органы власти на своем уровне должны закреплять эти приоритеты в официальных документах и инициативах. Все эти усилия не противоречат, а дополняют друг друга.

То есть движение есть и там, и там. Но здесь ключевой момент в другом: если каждый из нас — и общественный сектор, и государственные институции, и каждый сознательный гражданин — на своем уровне будет голосом Луганщины, тем громче этот голос будет звучать на общенациональном и международном уровнях. Здесь нет конкуренции, здесь есть общий фронт за право нашей памяти.